«Неизвестный Владимир Мотыль»

«Неизвестный Владимир Мотыль»

Последнее интервью знаменитого режиссера. 

 

Багровый цвет снегопада

 

Название последнего фильма Владимира Мотыля оказалось вещим.

 

 

Валерий Кичин:

На фестивале – ретроспектива «Неизвестный Владимир Мотыль». Название звучит странно: Мотыль - знаменитейший наш режиссер, его «Белое солнце пустыни» российские космонавты берут в полет как талисман, его «Женя, Женечка и «Катюша» дали новый творческий взлет Олегу Далю, его «Звезда пленительного счастья» была для школьников пособием по истории декабристов.


Но мало кто знает, что кроме этих трех, Мотыль снял еще семь картин, но все они практически не выходили на экраны и остались неизвестными. Именно они вошли в нашу ретроспективу, которую представит дочь Владимира Мотыля Ирина.

Судьба этого мастера сама могла бы стать сюжетом для кинодрамы, и в ней отразился бы трагический путь, который прошла Россия в ХХ веке. Он родился в ссылке, он вырос в уральском городке Оса, где о театрах и не слышали, но умудрился там создать театральный кружок, где был режиссером, художником и актером. Потом добрался до Свердловска, окончил там театральный институт, и в 27 лет уже был главрежем Театра юных зрителей. Первые уроки киномастерства получил на Свердловской киностудии. Первый же его фильм «Дети Памира» хотели выдвинуть на Сталинскую премию – воспротивилось начальство. И с той поры все, что он ни делал в кино, принималось в штыки. Начальство интуитивно чувствует свободного человека и априорно его ненавидит. Даже за легендарное «Белое солнце пустыни» Госпремию он получил только спустя полтора десятилетия.

Поэтому Мотылю удалось сделать мало фильмов. Среди них «Женя, Женечка и «Катюша», «Звезда пленительного счастья», «Расстанемся, пока хорошие», «Невероятное пари…», «Несут меня кони…», «Лес». Снималось это все трудно: режиссер надолго оставался без работы, а когда СССР распался, неприязнь советских чиновников сменилась равнодушием чиновников российских, советская цензура – цензурой денег. Фильмам Владимира Мотыля стало еще труднее пробиваться к зрителям, и его картины 90-х практически никто не видел. «Они не востребованы!», – категорически сказал мне один из коллег, истово верующий в рынок без правил и границ.

Над последней картиной «Багровый цвет снегопада» мастер работал семь лет. Он понимал ее как фильм своей жизни. Съемки шли с перебоями и надолго прерывались из-за отсутствия денег. Эти годы были самыми трагичными в жизни режиссера: смерть любимой жены, замечательной актрисы Людмилы Подаруевой, подкосила его силы, он замкнулся и с видимым трудом разрывал круг своего молчаливого одиночества. Фильм он смог закончить только в конце прошлого года. Тогда же прошел единственный предпремьерный показ фильма в редакции «Российской газеты». Режиссер был бодр, подтянут, у него снова зажглись глаза – чувствовалось, что у него маленький праздник: переполненный зал смотрел его картину, затаив дыхание. После премьеры и состоялась эта беседа с Владимиром Мотылем. Она получилась ветвистой: от новой картины режиссер постоянно уходил в воспоминания о своей жизни – фильм с этой жизнью был связан всей корневой системой. Сегодня, перед тем, как посмотреть неизвестные картины Мотыля, читать эту беседу особенно горько.

 

– Как вы вышли на материал «Багрового цвета...»?

- В основе замысла была жизнь, которую прожили мои отец, мать, дед, бабка. Их история меня все время преследовала. Отец - польский эмигрант, революционер, убежденный коммунист. Когда появился на свет я, посмотреть на внука приехала из Польши его мать-старушка. А обратно ее уже не выпускали. В Польше у нее оставалась семья, дети, с ними не было связи, и она страшно волновалась. Шла середина 20-х годов, дело происходило в Минске. Отец пошел в Польское представительство за помощью - на выходе его уже ждали. Тут же повязали, и вскоре он оказался на Соловках. Мама со мной, трехлеткой, отправилась вслед за ним.

 

– Это и побудило вас снять в свое время «Звезду пленительного счастья» – о женах декабристов, которые отправились за ними в Сибирь?

- Без этой истории не было бы и фильма.


– А кто была ваша мама? 

- Она работала воспитательницей в коммуне малолетних преступников Антона Семеновича Макаренко, автора «Педагогической поэмы». Как участница Гражданской войны, была прекрасной наездницей, и теперь обучала детей верховой езде. Макаренко к ней очень тепло относился. Он пытался помочь вызволить отца, но не смог. Власти не могли допустить, чтобы то, что происходило на Соловках, получило огласку. Так я с мамой оказался на Соловецких островах. Воспоминания об этом у меня, естественно, обрывочные: очень синяя гладь воды и узловатые мужские руки, которые передают меня от одного другому. Мама потом мне объяснила, что это были арестованные в Медвежьегорске, где они отбывали ссылку. Они соскучились по своим детям и потому приняли меня с радостью. 

Прошло много лет, шла уже эпоха Хрущева, и после фильма «Белое солнце пустыни» я решил отправиться на Соловки, побывать на могиле отца. Нашел моторную лодку, которая и доставила меня на Соловецкие острова. Когда мы подходили к берегу, над островами встала радуга. Это выглядело символически. 

Я думал, что попаду на кладбище с могилами. Оказалось, был идеалистом: умерших там просто опускали в болото. Вместо могил - болотные кочки. И никаких надписей. Я понял, что могилу отца не найду никогда. По соседству была и детская колония. Там я узнал потрясшую меня историю: один подросток имел несчастье пожаловаться приехавшему туда Горькому на то, как они живут, как их кормят, как издеваются. Алексей Максимович, говорят, прослезился и пообещал помочь. В Москве он, думаю, из лучших побуждений обратился в НКВД, и результат не заставил себя ждать: мальчик был расстрелян. 


…И вот все эти истории не давали мне покоя. И когда на «Мосфильме» была организована студия Григория Чухрая, я снова попытался к ним обратиться. Чухрай после полузапрещенного фильма «Женя, Женечка и «Катюша» относился ко мне очень по-доброму…


- А что, даже этот «Женя, Женечка…» вызывал недовольство? 

- В Главном политуправлении прошло обсуждение фильма, куда меня позвали для проработки. Разгром картины там учинили полный. И вдруг в конце, когда все уже высказались, встает человек в генеральских погонах и говорит: если рассуждать так, как вы, то искусство у нас вообще будет уничтожено. Это был генерал Востоков. Меня ведут в какой-то кабинет и полушепотом сообщают, что картину решено поддержать. Ее можно показывать по клубам, но чтобы в воинских частях и духу ее не было! Потому что война показана как-то несерьезно. А я не могу понять: почему в Англии могли сделать комедию «Мистер Питкин в тылу врага», во Франции - «Бабетта идет на войну», а мы не хотим понять, что и нынешним военным, и участникам войны тоже хочется посмеяться. Не видеть постоянно на экране все ту же военную трагедию, которую они прекрасно знают по своей жизни, а как-то от этих ужасов отвлечься!


– Но может быть, трудности на пути этой картины были связаны с тем, что сценарий вы писали вместе с опальным Булатом Окуджавой? 

- Да, тогда его «Тарусские страницы» были под запретом, так что можно считать, что Политуправление фильм спасло: хоть ограниченным тиражом, но его показали.


– Вернемся к вашему фильму «Багровый цвет снегопада». История, которая развивается там, сюжетно иная. Это судьба женщины, которая мстит большевикам – убийцам своего мужа. Как вы вышли к этой истории? 

- Я долго ничего не снимал. И вот когда я вынужден был оставить кинематограф…


– Оставить кинематограф – почему? 

- Тут придется сделать еще один экскурс в прошлое. Секретарем Свердловского обкома комсомола был Филипп Тимофеевич Ермаш. Я окончил Свердловский театральный институт, где учился у замечательного педагога - актера и режиссера Свердловской драмы Евгения Николаевича Агурова. Потом работал главным режиссером Свердловского тюза, поставил там два десятка спектаклей, мы даже ездили на гастроли в Болгарию. И некоторые из моих спектаклей Ермаш запретил. Особенную ярость его вызвал спектакль по пьесе Погодина «Мы втроем поехали на целину». Был устроен просмотр для обкома и молодежи. Молодежь спектакль приняла очень хорошо, но Ермаш сделал все, чтобы меня из театра выжить. Спасибо ему: он меня выжил из театра, и я пошел в кинематограф. От кино Ермаш тогда еще был далек…


– Но он вас настиг и там – стал председателем Госкино. 

- Это позже. А пока я начинал учиться новому делу. Во ВГИК я не попал из-за своего легкомыслия: был влюблен и опоздал на заключительное собеседование к Игорю Савченко, который набирал курс. Мне говорили, что он хорошо отзывался о моих работах, но опоздания он не потерпел. Я пытался ему позвонить, объясниться, но жена его хорошо знала, с кем надо его соединить, а кому сказать, что его нет дома. Я потерпел неудачу. Но тут открылась Свердловская киностудия, и режиссер Юлий Карасик набирал съемочную группу для фильма «Ждите писем» по сценарию Анатолия Гребнева. Посмотрел какой-то из моих спектаклей и пригласил пойти к нему в качестве второго режиссера. Новое дело мне показалось очень интересным: экспедиции в Бурят-Монголию, павильонные съемки… Эти съемки и были моим ВГИКом: я прошел на фильме Карасика все этапы кинематографического производства.


– А как вам, еще никому не известному режиссеру, на «Ленфильме» доверили съемки фильма «Женя, Женечка и «Катюша»? 

- Я придумал сюжет с этаким интеллигентом-недотепой, который попал на войну, где ему доставалось от начальства, где его настигла любовь и все такое. Сюжет вроде бы получился. Но на фронте я не был по возрасту, был только в военном лагере под Свердловском - в девятом классе. Нас там обучали ползать по-пластунски, идти в атаку, брать с боем блиндажи, готовили к войне почему-то с «давними врагами России японцами», - и это все мое военное образование. И вот когда вышли и были разгромлены «Тарусские страницы» Окуджавы, я прочел «Будь здоров, школяр!», немедленно бросился в Ленинград и отыскал Булата. Пресса травила его за легкомысленный подход к теме Великой Отечественной войны. Я ему сказал, что его повести мне очень нравятся, и рассказал сюжет, который придумал. Он выслушал, спросил: «А зачем вам я? У вас есть вполне качественный сюжет для сценария». Я ему объяснил, что не только не нюхал пороха, но и киносценариев никогда не писал. А Булат воевал, знает язык окопов. В конце концов я его уломал. Дал ему краткое либретто странички на три. И попросил написать диалоги.


– Но «Ленфильм»-то вы как уломали? Вас же еще никто не знал – и вдруг сразу постановка фильма. 

- За это надо выразить признательность руководителю самого прогрессивного из художественных объединений студии - замечательному режиссеру Владимиру Венгерову. У него собрались люди, очень далекие от официальной идеологии. Люди интеллигентные, мыслящие. Поэтому – все получилось.

 

– Но мы снова отвлеклись от вашего нового фильма. Как вы нашли этот сюжет с женщиной, которая мстит?

- Вначале были контуры будущих героев. Но я знал, что сюжет может развиваться, только если в него войдет история любви. Важно было избежать слащавости и пошлости, которые так часто сопровождают эти темы в кино. И я подумал: а что, если героиня сойдется с человеком, которого она ненавидит? С врагом? Если она примет ухаживания партийного функционера? Это был первый импульс. А дальше - сцена за сценой, сложился фильм.


– Где вы нашли такую удивительную актрису – Даниэлу Стоянович? Умная, красивая, тонкая, и при этом совершенно неизвестная в нашем кино. 

- Я человек верующий, и мне Господь Бог многократно помогал выходить из абсолютно обреченных ситуаций. Я уже начинал отчаиваться - и тут вдруг помогал счастливый случай. Вот так мы столкнулись с Даниэлой Стоянович. Я уже перепробовал на эту роль с десяток московских актрис, очень хороших и известных. Даже начинал репетировать с некоторыми. Но ни одна не соответствовала моему представлению о героине. Тогда я поехал в Петербург. Там ко мне приходили самые разные актрисы, я их просил исполнить этюд, прочитать рассказ. И опять не получалось. И вот пришла Даниэла. Тихая, робкая. Я задавал ей провокационные вопросы - о личной жизни, о любовных приключениях. И она на все отвечала так просто и откровенно, словно мы с ней хорошие друзья. Не обдумывала, как бы удачнее ответить, чтобы понравиться, - просто отвечала. Другие являлись нарядные, говорили со значением. А Даниэла была совершенно несокрушимой в своей открытости. Да и внешне ее облик был близок тому, что я представлял.


– Вам трудно далась эта картина? Много натурных съемок, экспедиций, батальные сцены, съемки в Чехии, в Киеве, в Сибири… 

- Когда я снимаю - мое самочувствие улучшается. Конечно, в кино всегда много проблем, которые надо решать. И случается все - простуда, недомогание. Но когда съемка - все это отлетало. И я чувствовал себя как рыба в воде. Съемки для меня были не трудом, а радостью. И вообще, Божья помощь здесь была совершенно неистощима. Я должен был начать съемки летом. И стало быть, сцены боев между немцами и русскими в Первой мировой должны были проходить на летней натуре. И теперь я представляю, какие огромные потери понес бы фильм, снимай мы их летом. Но деньги на съемки задерживались. И были перечислены, когда уже повалил снег. Мерзнуть нам приходилось на самом деле, лица были действительно обветренные, исполнитель одной из главных ролей Михаил Филиппов простудился и заболел - но теперь я вижу, что такое начало картины с зимних батальных сцен на заваленной снегом натуре - это подарок судьбы…