«Необычайный Эльдар Рязанов»

«Необычайный Эльдар Рязанов»

 

 

 

«Разговор с  художником в трех актах»

Валерий Кичин:

У каждого мастера есть произведения более популярные и менее известные. Но бывают – нетипичные.

Имя Эльдара Рязанова мы привыкли ассоциировать с доброй комедией – как «Служебный роман» или «Ирония судьбы...». Или с  язвительной – как «Гараж» или «Небеса обетованные». Но мало кто помнит, что и социальную драму «Дорогая Елена Сергеевна» снял Эльдар Рязанов. И провидческое «Предсказание». И последний его фильм, снятый для телевидения, – «Музыка жизни» – отразил его постоянную любовь к поэтическому слову: Рязанов был замечательный поэт, строчки которого вошли в фольклор. Эти три фильма теперь в ретроспективе 1-го Уральского кинофестиваля.

 

А вот наша беседа, которая состоялась вскоре после его юбилея, когда мастер снимал еще одну не очень ныне известную картину «Ключ от спальни». Это был хороший повод для того, чтобы поговорить и о его творчестве, и о его взглядах на окружающую жизнь.

Своего рода вечер в трех актах. Рассказ о том, каково большому художнику на российском бездорожье.

 

АКТ ПЕРВЫЙ.

Художник и жизнь

 Зигзаг сюжета, или Расстрельная комедия

 

– Вы закончили съемки новой картины. Чего нам ждать на этот раз?

- Фривольную комедию.

– Ага. В духе времени.

- Не знаю, не знаю. Для меня «Фанфан-Тюльпан» и «Бабетта» идет на войну» - это фривольные комедии. Фривольное, извините, это вам не порно. Это так называемые пикантные ситуации. Фильм по пьесе Фейдо.

– Чьей?

- Жоржа Фейдо. Я его тоже не знал. Вообще, предполагался не фильм, а спектакль - я думал поставить в Театре сатиры мюзикл. И пребывал в поисках пьесы. Театр предлагал «Трембиту», «Москву - Черемушки», «Девичий переполох», но все это меня не заинтересовало. И тут вспомнилось, что еще когда я делал «Парижские тайны» на RenTV, Пьер Ришар в интервью упоминал о пьесах некоего Фейдо, где он играл с большим успехом. А потом и Анни Жирардо упомянула о своем успехе в пьесе Фейдо. Тогда я на это не обратил внимания: мало ли у меня еще не читанных и потому незнаемых фейдо! А тут вспомнил и пошел в театральную библиотеку. Мне дали пачку пьес, напечатанных на гектографе с пометкой «Допущено цензурою» за 1914 год. Пьесы одна хуже другой - французские водевили типа «приехал муж из командировки - а жена с другим». Но в одной из них, «Ключ от спальни», что-то было. Я даже подумал, что если ее привести в порядок, то с ней можно иметь дело. Но дебютировать в театре с такой дурошлепской пьесой, легкомысленной и безыдейной, все-таки не хотелось. И я про Фейдо опять забыл. И решил ставить мюзикл по нашему с Гориным сценарию «О бедном гусаре замолвите слово». Эта вещь пострадала от цензуры как никакая другая. Самая кровавая моя картина.

– Что, кто-то увидел в ней «аллюзии»?

- Это, конечно, был фильм про КГБ, и они там это понимали. Картину закрывали четыре раза. Одна из причин: мы «очернили 3-е отделение»! Каково? В конце ХХ века коммунисты упрекают нас в том, что мы очернили охранку, которая преследовала Пушкина, перлюстрировала письма и возникла как реакция на декабристское восстание! Мне казалось, что мы сходим с ума, - но это было всерьез.

И мы с Гришей Гориным, проклиная все на свете, стали корежить собственное произведение.

 

 

Мерзляев (его играл Басилашвили) в сценарии был майором жандармского отделения - мы сделали его штатским, т.е. стукачом не по должности, а по душевному порыву. Но тут возникали новые трудности: ведь именно «кагэбистский» мундир открывал любые двери, как в советской, так и в царской России. И чтобы эти мотивировки не рухнули, мы сделали Мерзляева графом и действительным статским советником. А осведомитель Артюхов стал его крепостным и подличал за то, что граф обещал ему вольную. Вот такие зигзаги судьбы.

Вообще, цензура поизмывалась всласть. Госкино отказалось ставить картину. Я позвонил на Гостелерадио Лапину. Между Ермашом и Лапиным шла холодная война почище, чем между США и СССР, поэтому Лапин сценарием заинтересовался и разрешил, по-моему, не читая: лучшей рекомендации, чем отказ Ермаша, для него не существовало. Но невзгоды не кончились: картину останавливали, приезжали какие-то люди, пытались уговорить нас, чтобы герой не погибал. От переживаний тогда умер директор творческого объединения, достойнейший человек Семен Михайлович Марьяхин, так что пролилась не чернильная, а уже настоящая кровь. Потом фильм положили на полку.

Естественно, осталось чувство неудовлетворенности. И я подумал: надо бы все восстановить и поставить в театре. И написал пьесу «Расстрельная комедия», а композитор Андрей Петров - много изумительных музыкальных номеров.

– Насколько я понимаю, из затеи ничего не вышло. Почему вы связались с Театром сатиры?

- Хороший вопрос. Шурик Ширвиндт, став там главным, попросил ему помочь: что-нибудь поставить. Шура мой старый друг, но думаю, что он сделал ошибку, став худруком - он был популярнейшим шутом всея Руси и не думал о ремонте сортиров. Но труппа звала его на царствие: все понимали, что он свой и никого не уволит. Ширвиндт согласился, и зря. Конечно, в Москве много приезжих, они хотят увидеть живьем Ширвиндта, Державина, Аросеву, и есть видимость успеха.

Короче, ничего у нас не вышло. Выяснилось, что некому играть. В пьесе пять мужских ролей и одна женская. Актриса там есть, очень милая, Державин мог бы сыграть роль, которую в фильме играл Леонов, но остальных играть некому. Даже Гаркалин, которого я прочил на роль Мерзляева, ушел из театра. Идея рухнула.

Были у меня переговоры с другими театрами, и тут я понял, что репертуарный театр, увы, умирает. Звезды заняты в антрепризах, в кино и на ТВ, а своим театрам делают одолжение - потому что получают там гроши. Такие киты, как Волчек, Табаков или Захаров, еще как-то удерживают труппы, остальные плывут по течению: артисты иногда милостиво соглашаются играть текущий репертуар. Мне очень хотелось дебютировать в театре: мюзикл на сцене я никогда не ставил, и пьеса меня воодушевляла. Но понял, что не получится. А так как я рожден, чтобы работать (моя любимая присказка: работа дураков любит), то продолжил поиски и опять вспомнил о Фейдо, о его пьесе «Ключ от спальни»...

 

Ключ от спальни, или Ирония удачи

...Сначала хотел сделать короткометражку минут на сорок для ТВ. Но, наверное, я принадлежу к людям, которым покажи мизинец – откусят руку. Так что короткометражка стала большой картиной, а действие перенеслось в Санкт-Петербург, в наш Серебряный век. Это любопытное было время: русские сезоны в Париже пользуются бешеным успехом, в  России жандармы стреляют в демонстрантов, художники стараются рисовать элегантно, женщины носят немыслимые туалеты и с удовольствием их снимают при виде красивого мужчины. Это эпоха потрясающей поэзии: писали Блок, Гумилев, Ахматова, Северянин, Мандельштам, Цветаева... И в такой антураж я поместил героев французской пьесы. Все эти буржуа-рантье получили характеры и профессии, возникли ситуации, которыми в пьесе и не пахло, хотя главная пружина действия заимствована оттуда. Фильм кончается дуэлью, о которой в водевиле не могло быть и речи. Один из героев стал отставным артиллеристом и ровно в 12 часов стреляет из пушки, возвещая петербуржцам, что наступил полдень. Но жена уронила часы, они стали отставать, а мужу она об этом не сказала, и выстрел прозвучал на десять минут позже. Получилась вещь ироническая и, повторяю, фривольная.

– То есть все-таки французская!

- Адюльтер не французское изобретение. Это по-русски - измена. Французское изобретение - декольте, американское - стриптиз, русское - сарафан. Эту ироническую дурошлепскую интонацию, мне кажется, я всегда чувствовал довольно хорошо. И стал подбирать исполнителей. И в полной мере смог оценить артистов нового поколения. Ведь я работал с корифеями - Ильинским, Петкером, Топорковым, Зельдиным, Грибовым, Филипповым, Крючковым... Потом снимал свое поколение - Смоктуновского, Гурченко, Фрейндлих, Евстигнеева, Папанова, Миронова... А теперь снимаю молодых. Роль фабриканта-мануфактурщика играет Николай Фоменко. Звезда Ленкома Наташа Щукина школьницей снималась у меня в «Дорогой Елене Сергеевне», потом в «Небесах обетованных» изображала невесту, которая ест сгущенку, а теперь снялась в «Ключе» - замечательная артистка! Евгения Крюкова из Театра Моссовета - просто подарок судьбы: ироничная, красивая и талантливая. Она так сыграла на пробах, что дальнейшие поиски были прекращены. В весьма экстравагантной роли снялся Сергей Маковецкий и даже спел романс. Володя Симонов из Вахтанговского очень хорошо играет артиллериста. Сережа Безруков, у которого, я считаю, моцартианское дарование, - в роли профессора-орнитолога. И все влюблены в героиню Крюковой.

 

 

– Вы говорили, что в записи музыки участвует маэстро Евгений Колобов? 

- Да, наш великий дирижер согласился, и я этому очень рад. Несмотря на кажущуюся легкомысленность жанра, нам нужна не тру-ля-ля, а симфоническая музыка. Андрею Петрову подвластны и балет, и опера, и оратория, и оперетта, и киномузыка - он умеет все. Я восхищен музыкой, которую он написал для «Старых кляч», а с Колобовым его связывает давняя творческая дружба.

– Сотрудничество с Колобовым началось, первый шаг сделан – может быть, следующим станет «Итальянка в Алжире» на сцене Новой оперы?

- Нет, это было бы чересчур большим хамством с моей стороны. Потому что я чувствую себя человеком музыкально безграмотным. Конечно, заниматься не своим делом - традиция нашей интеллигенции, но есть же границы! Вот мюзикл я бы поставил. Даже думал о том, чтобы поставить его в моей любимой Новой опере. Но там не без оснований боятся, что чисто актерские задачи оперные артисты не потянут.

 

БЛИЦ-АНТРАКТ

Бенефициант в мировом кинопроцессе 

– Я перерыл вашу фильмографию и понял, что вы снимали практически всех наших актеров, беседовали практически со всеми знаменитостями Европы и имели отношение практически ко всем главным фильмам нашего и мирового кино. Можно я назову вам наугад любой, а вы по этому поводу выкручивайтесь, как хотите. 

- Давайте попробуем. 

– Допустим, как вы работали над фильмом... пусть будет «Девять дней одного года».

- Пожалуйста. Вы вообще знаете, что Ромм предлагал мне играть ту роль, что потом сыграл Смоктуновский?

– Ну да?!

- Да, да! Мне дали почитать сценарий, и он мне не понравился: там было много слов и мало действия. О чем я и не преминул сказать Михаилу Ильичу со свойственной молодым прямотой и максимализмом. Мне это не очень нравится, говорю я ему, но готов попробоваться. Правда, я сейчас уезжаю в туристическую поездку во Францию. А приеду - с удовольствием попробуюсь. Я уехал, и это было легкомысленно, потому что за это время Ромм нашел Смоктуновского. Зато посмотрев картину, я открыл для себя этого актера. И потом снял его в «Берегись автомобиля». Так что не будь этой цепочки - не было бы и Деточкина.

 

– Потрясающе. Тогда, пожалуйста, «Ночи Кабирии». 

- Могу рассказать. Я снимал интервью с Феллини. Он назначил встречу в своем офисе. Я уже делал целую «Итальянскую кинопанораму», где фигурировали и Дино Ризи, и Моника Витти, и Альберто Сорди, огромное количество знаменитостей; разговаривать я умел, причем без переводчика, но это был первый случай, когда я брал интервью «снизу вверх». Надел галстук, парадный костюм - чувствовал, что иду на прием к королю кинематографа. Но Кабирию я играть не мог, потому что не совпадал пол. И он взял то, что было ближе - Джульетту Мазину. 

– От «Новых времен»  Чаплина вы тоже отказались?

- Чаплин единственный, кому я не смог бы отказать. Я вообще считаю, что в кино был один безусловный гений, - это он. Я делал о нем двухсерийную передачу и писал предисловие к его книге, и совершенно уверен, что если бы не Чаплин, люди были бы еще более жестокими и подлыми - он больше, чем кто бы то ни было в кино, сделал для смягчения нравов. И в кино для меня он высший эталон.

 

АКТ ВТОРОЙ.

Жизнь и художник

 На свободу с грязной совестью

  Поговорим о том, что становится актуальным, – о национальной идее. Идут споры: существует ли таковая вообще. 

- Я думаю, существует. Теоретически. А практически я считаю, что мы просто общность людей, которых объединяют территория и язык. И власть пытается создать на этой основе государство. Была советская идея, она была в чем-то ложной, в чем-то верной - но, во всяком случае патриотизм она воспитывала. Я помню, как орал у телевизора, когда наши побеждали в фигурном катании. И как после появления Горбачева мы искренне, дома, с близкими друзьями в новогоднюю ночь пили за его здоровье. Потому что брезжила идея свободы. Потом выяснилось, что наша страна и свобода, как гений и злодейство, вещи в какой-то степени несовместные. Потому что для свободы надо созреть, надо выработать в обществе культуру воспитания, поведения, мышления. Наш народ к свободе, к сожалению, не готов. Начиная с творческих работников. Я всегда считал, что цензура не нужна ни в каком виде. Но она не нужна обществу, где знают, что такое моральные ценности. Там цензура есть в каждом творце - она называется простым словом совесть. А у нас огромное количество бессовестных людей сейчас почему-то решили, что имеют право разговаривать с народом и навязывать ему свое миропонимание. 

– Но возник заколдованный круг: бессовестность, как, оказалось, приносит больше денег. Телевидению, кинобизнесу...

- Да, да, несомненно. Я вообще считаю, что наше телевидение растлевает нацию. Оно ориентируется на полуграмотных, на тех подростков, которые считают, что все, что было до них, - фуфло, дерьмо, и знать этого не надо. А призвание творческого работника - развлекая, просвещать. Дидактики люди не приемлют, скучных лекций тоже - стало быть, надо всучивать им разумное, доброе, вечное и милость к падшим призывать через развлечение, через нечто интересное. Были книжки: «Занимательная астрономия», «Занимательная физика» - вот задача искусства. Чтобы через занимательное человек впитывал идеи добра, совести, верности, преданности, любви в родине и так далее.

– Вы вступаете на опасную тропу. Большинство критиков при слове «добро»  хватаются за пистолет.

- Может, я устарел, но убежден, что главная миссия человека - приносить добро. А когда самыми престижными профессиями становятся киллер и проститутка - это катастрофа.  

 

Кто виноват, или Что делать? 

 

– Говорить о катастрофе и ругать ТВ стало общим местом...

- Для меня это не общее место, а личное. И я защищаюсь, как могу - не смотрю телевидение. Смотрю только новости - и этого хватает, чтобы отравиться на весь день. Потому что из всего, что происходит, ТВ в погоне за сенсациями выбирает только катастрофы и убийства. В результате голова пухнет: боже мой, где же мы живем! 

– Допустим, на первый вечный российский вопрос – кто виноват? – мы ответили. Тогда вопрос второй и тоже вечный: что делать?

- Надо стать богатым государством. Как - не знаю. Но только богатое государство может субсидировать то, что обществу нужно, и не субсидировать то, что не нужно. Растление нации ускоряется в геометрической прогрессии: одно тянет за собой другое. Это снежная лавина, которая на этот раз грозит похоронить под собой целую страну. Это очень заразно и очень опасно.

– В ожидании богатства – возможно ли на этом пути какое-нибудь регулирование? О нем тоже говорить немодно: расценят как покушение на рыночные и гражданские свободы.

- Ответ достаточно известен. Во Франции прокатчик с каждой показанной отечественной картины платит налог, допустим, 10%, с каждой американской - уже 90. Цифры привожу с потолка - я не французский финансист, но соотношение где-то такое. Речь о том, чтобы создать условия наибольшего благоприятствования для хорошего отечественного кино и поставить не цензурные, а финансовые заслоны кино дурному и растлевающему. Эти заслоны должно законодательно обеспечить государство. 

– Как раз эти идеи я излагал одной коллеге: на французском ТВ по закону должно быть 60 процентов отечественной продукции, 40 – заграничной, вот бы и нам так! И она отбрила меня весьма убедительно: ну хорошо, создадим мы в России такую процентную норму, и будут у нас вместо качественного зарубежного продукта показывать Бориса Моисеева, Пенкина, «Антикиллеров» и еще множество низкопробных поделок – зато отечественных. Вы же сами высказывали справедливые претензии именно к нашему ТВ и кино: это они, а не американцы, растлевают публику. 

- Граница и не проходит между отечественным и западным. Она проходит и внутри отечественного искусства. Я тоже считаю, что лучше слушать Азнавура, чем наши куплеты с матом. 

– Кто будет охранять границу: новые комиссии? Пойти проверенным советским путем? 

- В советской системе было кое-что разумное. 

– Вы же всю жизнь с ней воевали!

- Я воевал с очень многим в этой системе, но, повторяю, там было кое-что разумное и общепринятое для всего человечества. Все-таки именно СССР первым послал человека в космос. А кстати, знаете, почему мы первыми его послали? Почему именно нищий, изнуренный после войны Советский Союз? Все просто: американцы нас могли достать ракетами с любой военной базы, а мы их - нет. Мы были заинтересованы в том, чтобы развивать ракеты дальнего действия, и эта задача совпала с интересами космонавтики. Поэтому наши Белка, Стрелка и Гагарин были первыми. Американцы спохватились и стали нас догонять, но это все было обусловлено военной необходимостью.

 

Молитва о котельной

 

– Вы очень ловко перевели разговор, но если вернуться к нашей теме, то не кажется ли вам, что в области культуры вопрос сейчас стоит тоже на уровне национальной безопасности? И есть своего рода военная необходимость. 

- У нас демократия странная: больная, кривая, горбатая и шепелявая одновременно. Когда я вижу иных депутатов, меня оторопь берет: как таких могли выбрать? И все равно это лучше, чем милитаризм. После трагедии «Норд-Оста» многие ястребы подняли головы и требуют военного решения гуманитарных проблем, но я надеюсь, что президент на это не пойдет. Во всем мире существует разумный баланс. США - демократическая страна? Да, конечно. Но это и милитаризованная страна. А после 11 сентября она стала милитаристом номер один... Я не политик и не хочу сейчас говорить о Третьей мировой войне, о войне с исламом и тому подобных материях. Но очевидно, что религией сегодня прикрывается терроризм, а если вспомнить ее историю: инквизицию и пр., то ее роль можно считать зловещей.

– Как-то наше ТВ дало поразительную новость: из-за холодов встала котельная, дома остались без тепла, город замерзает. Что стали делать люди – ремонтировать котельную? Нет, они пошли в церковь молиться, чтобы вместо них ее исправил бог, и в домах снова стало тепло. Что, снова средневековье? Вообще, как вы относитесь к тому, что наша еще недавно приверженная научному знанию страна теперь идет вспять – к религии? И ее навязывают нам всеми средствами с напором, которому могла бы позавидовать былая коммунистическая пропаганда. 

- А вы что, всерьез думаете, что у нас сколько-нибудь значительное число людей может верить в бога? Верят единицы - остальные в это играют. Это просто очередная мода - и ношение крестика, и попы, заменившие партийную организацию. Они только публичные дома еще, кажется, не освящали, но когда освящают велогонки и военные учения, меня берет оторопь. Я с уважением отношусь к праву людей верить, именно поэтому не понимаю, почему русская православная церковь так агрессивна по отношению к другим конфессиям. 

– Игра? Мода? Но попы уже хотят контролировать школьное образование – религию будут вдалбливать в головы детей, как прежде вдалбливали марксизм.

- Вспомните, чем это кончилось. Закон божий преподают в школах или краткий курс истории КПСС - разницы я не вижу. Вдалбливать не надо ничего... Но хватит об этом - религия никогда не входила в круг моих интересов.

 

БЛИЦ-АНТРАКТ.

Впечатление у книжного киоска. 

         «Если мне что-то нравится, если я получаю удовольствие от человека, музыки, стихов, живописи, книги, фильма, мне обязательно хочется поделиться своей радостью с другими».

          Так начинается книга Рязанова «Эльдар-ТV, или Моя портретная галерея». В толстенном томе за 700 страниц нас ждут встречи с уникальными людьми – от Анны Ярославны, королевы Франции, от музы Матисса Лидии Делекторской и Марии Кудашевой, музы Ромена Роллана, от Анны Ахматовой, Лили Брик и Александра Вертинского до Жана Марэ, Анни Жирардо, Шарля Азнавура и Романа Поланского – знаменитого американского режиссера, чьей первой ролью был русский Ваня Солнцев из повести «Сын полка». Рязанов рассказывает о них так подробно и с таким количеством колоритных деталей, высказываний и случаев из жизни, словно это его близкие друзья.

          Под одной обложкой смешались персонажи, давно принадлежащие истории, и люди, которых автор встретил в реальности – в России и мире. Здесь материалы интервью, взятых для телесериала «Парижские тайны», для «Кинопанорамы», бессменным ведущим которой наш бенефициант был семь лет подряд, для более двухсот разнообразных телепрограмм, вместивших в себя огромное количество знаменитых людей и объединенных только одним – личным выбором, вкусом и симпатиями Эльдара Рязанова. Потому что он всегда делал только то, что хотел, и не делал ничего другого. А это и есть профессиональное счастье.

 

АКТ ТРЕТИЙ.

Былое и думы

Своя интонация

 

– Тогда о книгах. Они, я точно знаю, в круг интересов входят. 

- Еще бы. Я за книгами охотился. Вот вы помните «Возвращение» Ремарка? Это был первый его роман, который я прочитал, мне было семнадцать, и он меня потряс. В СССР ведь Ремарка до войны издавали, а потом он был запрещен как пацифист. А у меня его книги были задолго до того, как их снова стали печатать, и я им увлекся лет на 15 раньше, чем все остальные. Был у меня и роман «На западном фронте без перемен», изданный в 1935 году. Я даже совершил тогда небольшое уголовное деяние: зажилил эти книги в библиотеке - сказал, что потерял и вместо них принес что-то, по тем временам, более хорошее. 

– Вообще-то я хотел говорить не о Ремарке, а о ваших стихах, которые вы читаете в фильме «Музыка жизни». Вы давно этим увлекаетесь?

Всю сознательную жизнь. С юности. 

– А о чем вы писали в юности?

-  Были замечательные стихи. Например. «Я на земле случайный посетитель, зашел и вышел - недалекий путь! Родная, вы такая же, поймите! Пока есть время, можем мы кутнуть!». Правда, это было сплошное вранье: не было никакой «родной», и не было ни копейки денег на то, чтобы с ней кутнуть. Это просто такое мизантропическое молодежное чувство, которое меня обуревало. 

– Мне нравится оптимизм: «Я на земле случайный посетитель». Чувствуется будущий комедиограф.

- Но ведь это как раз правда. Так у меня набралась тетрадочка стихов. Я уже мог писать и под Надсона, и под Маяковского… 

– Что вы сделали со своими стихами?

- Я пошел к Константину Симонову. 

–  Как вы к нему попали? Связи хорошие?

- У меня в роду никаких деятелей культуры не было. Отчим - инженер, мама - домохозяйка. Шел 1944 год, война. Симонов - самый популярный поэт. Я подошел к справочному бюро, и мне дали его телефон. Звоню: нет. Он все время ездил по фронтам. А потом вдруг приехал на два дня и ответил. Я представился: «У меня есть тетрадка стихов - я хотел бы, чтобы вы ее прочитали». И Симонов, к моему изумлению, сказал: приходите завтра. Он жил в ажурном доме напротив гостиницы «Советская» - там у него была комнатка в коммунальной квартире. Он меня принял, был вежлив: вместо того, чтобы попросить меня никогда больше ничего не писать в рифму, стал объяснять, что у поэта должна быть своя интонация. Это было для меня ново. Он пожелал успеха, и я пошел, нимало не обескураженный. Понял, что найду свою интонацию.

– А когда вы нашли свою интонацию?

- Я вообще все это утратил, когда поступил во ВГИК, и моя тяга к творчеству устремилась в другое русло. Хотя для своего дипломного документального фильма написал дикторский текст в стихах. О студентах. Назывался «Они учатся в Москве». Недавно я пытался найти эту картину, но выяснилось, что в фильмотеке было наводнение, и вся пленка утонула.

 

Кто написал «Давным-давно»?

 

– Какие еще истории вы рассказываете в фильме «Музыка жизни»? 

- Как меня пародировали. У меня была строчка: «Вроде я в разводе сам с собою». И дальше речь шла как бы от имени двух лиц, живущих во мне. Пародист Алексей Пьянов процитировал меня так: «И вроде я развелся сам с собой». И это маленькое различие дало ему возможность поимпровизировать всласть: «И вроде целовался сам с собой» и так далее. Характер у меня вздорный, и я написал письмо редактору «Крокодила».

– Неужели это было для вас обидно? 

- Нет, это не обидно, это возмутительно! Написать свою строчку, приписать ее другому и ее спародировать! Читатель же не знает, что я такого не писал.

– Пародистов у нас раз-два и обчелся, их надо беречь.

- А я бережно. Просил не применять к автору наказаний - это не злой умысел. Мы потом с Пьяновым подружились, и я печатался в «Крокодиле», когда он стал там главным. Очень славный и симпатичный человек.

 

– Стихи вам помогают делать кино? 

-  Нет, борщ отдельно - мухи отдельно. Хотя… вторая попытка состоялась в «Гусарской балладе». Когда после фильма «Человек ниоткуда» Суслов меня бабахнул с трибуны 23-го съезда КПСС, сказав, что «это человек не оттуда», и пора прекратить финансирование брака в искусстве, картина легла на полку. Со мной перестали здороваться, и я понял, что такое опала. Правда, не посадили. Все-таки лучше, когда в тюрьме картина, а не ее автор. Я понял, что нужно себя реабилитировать. Стал искать произведение, которое делал бы с удовольствием. И нашел: «Давным-давно» - блестящая пьеса, написанная как бы Александром Гладковым. 

– А почему «как бы»?

- Сейчас расскажу.  С этой идеей я пришел к директору творческого объединения Юрию Шевкуненко, и он сказал: надо брать доработчика. Ведь пьеса - не кино, в кино нужны сцены на натуре, их надо дописывать. А дописать Гладков не сможет. «Как! - удивляюсь. - Ведь он же написал потрясающую пьесу в стихах!». «А ее не Гладков написал». И рассказал, что когда в 1942-м во время эвакуации театра Красной Армии в Свердловске состоялась премьера этой пьесы, он был там актером. В пьесе надо было что-то поправить, дописать диалоги в стихах, и Гладкова просили это сделать, - он каждый раз исчезал. Все поняли, что он и не может: пьесу писал не он. Я не поверил. Пошел знакомиться с Гладковым. Очаровательный  человек, заядлый книжник, бедно живущий, на коленях брюк - пузыри. Он идею одобрил, обещал через полмесяца принести сценарий. И… исчез. Начинаю его искать. И узнаю, что весной 1940 года в Ленинской библиотеке заметили, что исчезают книги. Стали следить и увидели, как Гладков запихивал за ремень брюк редкую книжку. Гладков отсидел в тюрьме, а вышел весной 41-го года уже с пьесой «Давным-давно». 

– Может, в тюрьме пробуждается поэтический дар!

- Нет, думаю, что там какой-то человек или умер, или знал, что умрет, и отдал ему пьесу - что-то в этом роде. А злоключения Гладкова из-за его любви к книгам на этом не кончились. Он после войны достал книгу Гитлера «Майн кампф». Дал кому-то почитать - и тот стукнул. Гладков получил десять лет лагерей! Самое поразительное, что спектакль не сняли, он по-прежнему шел под его именем.

– Но мы отвлеклись от того, как вы его, исчезнувшего, все-таки отыскали.

- Я его нашел в Тарусе. Привез ему свои наметки в прозе и попросил показать, что он для нас написал. Он не показал. Сказал, что творчество - интимный процесс. Обещал привезти работу через неделю. И опять исчез - уже навсегда. И тогда Юра Шевкуненко заявил: «Ты ведь пописывал стихи - вот и пиши!». А я уже так пропитался стилистикой пьесы, что действительно написал восемь новых сцен, стараясь подделываться под стихи якобы Гладкова. И о том, как Шурочка Азарова попала в армию. И сцену с денщиком. Все это прошло худсовет, никто не заметил подлогов. Потом, на съемках, появился Гладков, снова ничего не принес, говорил комплименты и давал дивные советы – он ведь видел пьесу в разных театрах. Я к нему хорошо отношусь, тем более  что иных доказательств, что не он писал пьесу, у меня нет. Но в этом меня особенно убедили его воспоминания о том, как он писал сценарий «Гусарской баллады». Он подробно сообщает, что вот эта сцена пришла ему в голову, когда он ехал в электричке между Тайнинской и Перловкой. А эта - когда покупал 300 граммов сметаны. А я-то знаю, что сцену писал не он, а я, причем в этот день не ходил за сметаной. Но воспоминание о нем у меня осталось хорошее - он был обаятельным, застенчивым. Такой Альхен из Ильфа и Петрова. Он потом написал хороший сценарий «Крепостной актрисы», у него шли прозаические пьесы, но в стихах - больше никогда. Что касается пьесы «Давным-давно», то ее стихи, я утверждаю, написаны потрясающим поэтом. Потрясающим! Но это был не Гладков.

– Это же готовый сценарий захватывающего фильма! Неведомый гений, умирая в застенках в страшных мучениях, завещает свою пьесу сокамернику, и тот становится знаменитым!

- Все это не более чем мои предположения. Так что писать стихи меня вынудили обстоятельства. Зато потом они пошли косяком. Я лежал в Боткинской больнице, - и там стихи у меня шли по два-три в день. Я их собрал в цикл под скромным названием «Боткинская осень». Чем я хуже Пушкина! 

– А музыку на свои стихи вы не пытались писать?

- Никогда. Я не могу запомнить ни одной ноты, я их не знаю.

– Зачем вам знать ноты? Чарли Чаплин не учился музыке, но всю музыку к своим фильмам написал сам!

- Чаплин отличается от меня тем, что он - гений. Он мог все, и все делал потрясающе. Нет, музыку я не писал, танцев не ставил, ни одну мелодию не могу повторить…

– … и при этом занимаетесь музыкальным кино. 

- Я стихов знаю чрезвычайно много. Даже хотел делать два фильма: в одном читаю свои стихи, в другом - чужие.  Так что если первый фильм будет иметь успех - возможно, снимем и второй. Там я за качество стихов - отвечаю!

– Итак, в «Музыке жизни» два ваши таланта – кинорежиссера и стихотворца – наконец соединились.

- Я в юности хотел стать писателем. Поступал в мореходное училище…

– Чтобы стать Станюковичем?

-  Нет, Мартином Иденом.

–  Но он плохо кончил – утопился. 

- Все равно я в мореходку не поступил: шла война, и училище еще не вернулось в Одессу из эвакуации. И пошел во ВГИК – надо же было куда-то поступать!